понедельник

30 марта

2020 г.

Feed icon 14x14 Сообщить новость

12-Mar-2020 12:24

"Южная правда", № 19 (24044)

ЧЕЛОВЕК (статья)

Один неизвестный

105126

Не хочется умничать, но лучше не скажешь: Сашу Сыромятникова я не знал. Да, играл он в двух моих телевизионных постановках, да, в театральные спектакли я приглашал его на главные роли... еще разобрал с ним на пару не одну сотню шахматных партий, выпил не одну бадейку пива; он бывал у меня, я - у него, но разве это повод считать, что ты знаешь человека? Тем более, своеобычного и незаурядного, большого дара лицедея, зачахшего в провинции.

Внешне - это молодой хохол-сибиряк, рослый, пепельного окраса неухоженная прическа, чуть припухшие скулы, чуть-чуть замороченный взгляд и совсем чуть-чуть брезгливая гримаса на губах - что-то в общей ауре не так  Думалось, от недоедания. Вальяжные не по возрасту движения убеждали в том. Родился он у матери (его угрюмая шутка), то есть, сколько себя помнит, одна она кормила с ложечки, шлепала по попочке, учила сторожиться людей и - думать.

В пригород привозили кино. По экрану бегали плоские человечки, на словах творили добро, были умыты, одеты не по правде, знали много правильных речей - хотелось им подражать. И здорово, до смешного точно получалось дома, при самом благодарном зрителе - маме. Маме, которая «в усмерть» не терпела фальши.  Почти коленкой в спину мама затолкала своего единственного в Дом культуры: пой, танцуй, рисуй! Ничего такого Саша не умел. А когда принуждали, нес отсебятину столь природную, что прочие останавливались и переставали дышать. Щуплый, весь в неприятностях, потому излишне строгий директор Дома культуры сказал:
- Из этого дурачка выйдет толк. Только что останется, одному Богу ведомо.

Приезжали бродячие труппы, кое-как пели, плясали по-цыгански и по-хохлацки. Дома Саша повторял их выкрутасы и голосом, и телом.

Больше запоминал шуточки вроде: «Простак, а скажи: чем отличается пустыня Сахара от других пустынь?» «Сахаром!» «Дурак, песком!» «А я разве говорю, что рафинадом?».  Сильно любил лицедеев. Их расписные мордочки, одежонки с плеч барина или солдата, их заученные шаги и звуки казались ему не отсюда, но с детства, там и хотелось оставаться. И строго понимал, что взрослая жизнь - это другое, не смешивай!

Не нравилось ему на людях повторять чужое. Все виденное и слышанное копил в душе, наружно оставался сам собой. Читал медленно, казалось, по слогам, но прочитанное мог со сна пересказать слово в слово, да как свое, желанное, это для него умные люди нашли подходящие слова.  

Вытянулся, слегка раздался в плечах, заговорил сиплым баском. Таким его и привел хилый и задерганный директор Дома культуры в приемную комиссию Харьковского театрального института. Один дурак привел, другой повторил его слова:  

- Из этого выйдет толк. 

И от себя добавил: 

- Самобытен.
В тесных аудиториях велись беседы об искусстве, много схоластики от философии и эстетики, совсем наглая пропаганда.

Саша посмеивался: радовался, что слабо понимает язык, на котором зарабатывали свой хлеб старые догматики от марксизма-ленинизма. Потом ухмылялся, когда его учили ходить, говорить, пить, есть, Хорошо, что не доводили до практики посещения туалета. Все такое он прошел с мамой во младенчестве, кроме марксизма-ленинизма, что вредно для организма. А теперь не хотел видеть, как весь курс ходит, говорит, ест, пьет одинаково да правильно, картинно, как учат вожди.  Скучно, надо, как люди. Каждый в свою дугу: пьет, ест, врет, ворует, ходит чумной без самой плотской любви, ликует от ласки какой-нибудь замарашки.

Упивался уроками быта, нравов, народных напевов и речений. Там все ново, может, глупо, допотопно и не всем понятно, но так, как было, есть и будет наяву. Конспектов не вел: при его памяти - излишне.

В коротких отрывках из пьес выходил сам собою, говорил только то, что хотелось сказать, получалось, что авторский текст сочинил он. Собственно, не сочинил, а воспользовался чужими словами, чтобы передать свое. Хвалили. По первому семестру сняли на большое фото и прикрепили на доске отличников. Мама расцеловала: какой ты у меня!..

На втором курсе стало скучно: все разжеванные кусочки, все заумь, было ведь, прошли и хватит. А говорят на подмостках как? Стоят рядом, а орут, словно глухие. До чего же тупы сокурсники и однообразны педагоги. Где же киносъемки или хотя бы игра на сцене, где же правда в слове и жесте, которую завещал Станиславский? Попки-дурачки. Жизнь в подворотне и на маминой фабрике и проще, и затейливей. Поделился разочарованием с мамой, та ругнулась сочно, по-фабричному и дала затрещину:

-  Висишь на доске, приносишь три сотни - и держись за гуж!

На третьем курсе Сашу сильно томила суета однокашников. Прознали, что плюгавенький король Лир  при здравом уме и трезвой памяти раздал все свое хозяйство наследникам, а те оказались неблагодарными и заахали с умными лицами, новая голодуха на них свалилась. Большая печаль! Наши папы-мамы только радовались бы зажитку деток - было бы что раздавать. А еще: ревнивый мавр задушил невинную супругу из-за сплетни. Шороху палата! И никто не вспомнил Генри Джеймса, который рассудил, что только из сплетни и узнаешь кое-что о человеке. Анна Каренина запуталась в любовных курах и легла под поезд. Да Господи! - тетка Шура была застукана с охломоном из сантехнических служб. Дядя Клим квалифицировал супружницу как распутницу, поколотил ее и забыли оба всю  коллизию, как назвал бы будний житейский случай заслуженный маэстро на курсе. А тетя только и жила, и парила над толпой, пока числилась распутницей. Теперь ее восторги и печали - однообразие конвейера на парфюмерном комбинате, трое детей с соплями и подозрительный муж, чавкающий через столешницу, - вот и весь удел до конца дней. Братия на курсе цитирует классиков и вроде бы держат Бога за бороду. И ни один не подумает да не скажет, что все эти Шекспиры, Толстые и тонкие  навязываются властями людям как духовная пища не для развития мысли, но  только бы пипл не задумывался о своем сереньком, с чужого голоса житье-бытье. Поташнивало и отвращало парня от такого искусства.

Я пересказал слухи, сплетни. Но, вспомним, только из сплетен кое-что узнаешь о человеке.

У нас на сцене я увидел Сашу Сыромятникова в заурядном спектакле о традиционном сборе давних-давних одноклассников. Эпизод. Старый мастер литейного цеха со скандалом отпускает кочегара на короткое празднество. Некем заменить мужика, вот и кипятится, кроет старый невротик во все тяжкие и традиционый сбор, и цех, и всю мать-житуху. Видимо, умудренные актеры не запали на хилый эпизод - поручили начинающему. Ну и портретик современника очертил Сыромятников! Слипшиеся волосики пейсами, нос - против ветра и задран к собеседнику ятаганом, куртка залапана и с чужого плеча, а голос, голос! Охрипший от раскаленных печей еще с молоду, лаем звучит в старой манере наших младших начальников, слушать мастер напрочь не умеет, да ему и не интересно, что бы там ни было за пределами обжитого и проклятого цеха... И это выдает начинающий исполнитель! Художественный совет упрекал постановщика: не наш это гегемон. Режиссер оправдывался: все это накуролесил Сашка персонально, от темени до пяток. Осудили, но оставили играть, как задумал мерзавец - уж очень смотрелся тип, гнал у публики и смех, и слезы. Главное же, совсем не походил на советских одноклассников, лубочных, стоящих на котурнах, скопом правильных и нудно поучающих. 

И только дали мне пьесу для постановки, я тут же предоставил Сыромятникову главную роль. На периферийной сцене так не бывает: спектакль прошел около трехсот раз, учитывая три летних гастроли.

«Магнит у него в заднице», - в курилке сказал кто-то из завистников. И правда: на Сашу ходила публика. А я эксплуатировал его во все тяжкие.

Жил Саша престранно. На гастролях в Луганске ночевал то у одной, то у другой молодой «сотрудницы». Парткомыч вызвал парня для задушевной беседы, мол, нашел бы в городе на стороне, чтобы не усугублять нравственный климат в коллективе. Разговор пошел по другому руслу - о фальши теперешних пьес, о заданности идеологии, в то время как жизнь диктует свое. В общем, разделали Сашу под орех не за большой интерес к нему женщин, а за отсутствие в нем интереса к решениям последнего пленума партии. Но отпустили с миром.

Вскоре женили Сашу всем коллективом. Люда была чистая-чистая, из устоявшейся семьи, далекой от театра и богемы. С нею пришла в жизнь комедианта квартира и, разумеется, теща. На короткое время молодой артист оделся в пахнущие свежестью рубахи и  отутюженные брюки, завел прическу каре, откололся от двух вечных приятелей-сверстников, хороших актеров, которых в театре любовно называли «оленями» и которые пили не из ручья. За бокалом Саша был то едок, то мудр. Как-то я согрел его улыбкой: «Утром видел твою Люду». В ответ получил холодное: «Я каждый день ее вижу». В подгнившей корчме я хотел пошутить: «Поднимем чарки за искусство!». Саша вслух задумался: «Повально искусство лжет. Только там оно настоящее, где в прозе или под софитами, в звуке или в прикосновении - навсегда остается с тобой. И верится, что тот старик или девочка, туман или стон припрятались и ждут - позови!»

Но шло  время. Незаметно-потихоньку молодой муж вернулся в брехаловку, уселся за одну-вторую партию в шахматы. Это голодный, после репетиции и перед спектаклем. Иногда заходил ко мне, похлебать супа и тоже посидеть за шахматной доской. Его малозаметное отвращение коснулось и семьи. Может быть, Люда слишком нравственна была в постели, может быть, теща вполне соответствовала своему званию. Но бывает, что квартира, как таковая, не приемлет жильца. Все в руке Божией.

Год спустя выяснили, что у Саши есть сынишка, а еще год потом у меня на премьере я видел плачущего Сыромятникова. У него в гримерке, наедине. Играли комедию «С легким паром», Саша вот-вот должен смешить зал два часа кряду. Захожу к нему, а он лигнином протирает глаза, и с порога слышу: «Ничего, Андреич, все будет путем». Оказывается, годовалый сынишка его тяжело болен. В час, когда отец будет изгаляться в легкомысленной комедии, годовалому огольцу будут садить уколы. Это был единственный случай, когда Сашу я видел в слезах. Ни до меня, ни после такого никому не было дано. Да, уверяю и горжусь: в тот вечер публика вытягивалась в креслах от смеха, а дома его реплики и манеру держаться повторяли.   

К Саше рано пришли признание и почетное звание. В семидесятых годах получить его было трудно,  не то что в девяностых и сегодня.

Все к Сыромятникову пришло рано, но рано и он ушел от нас. Боюсь, что по неисповедимым путям-дорогам к нему пришло отвращение и к жизни. В кулуарах, вместо обычных куртуазных куплетов, от него услышали задумчивую, в его скорбно-шутливом духе, но иного рода припевку:

Не могу я ни стоять,  ни лежать, ни сидеть.
Надо будет посмотреть,
не смогу ли я висеть...

Это было позже, когда  я разошелся с Сашей, без него мои спектакли хирели, и вскоре меня уволили из театра по профнепригодности.

Я снова пересказываю слухи.

Как и от общественности, от заурядных радостей земных, так и от лекарей Саша держался подальше. Но пришлось...

Врачи заподозрили неладное. 

Желудок не выдержал сухомятки, возлияний натощак, творческой нервотрепки и тяжких дум наедине. Отправили комедианта в  онкологический диспансер. Две недели спустя Саша аккуратно отутюжил единственный свой наряд - черный костюм, подобрал темную сорочку, начистил штиблеты. Все это сложил в уголке не табурет и сказал Люде:

Вот в этом меня похороните.

После такой-сякой операции сказал:

- Напрасно я согласился резать, уж доходил бы так, может, и дольше...  

Я жил в столицах и за границей, бывал во многих городах, везде посещал театры. Лучшего, чрезвычайнейшего художника сцены я не встречал.