среда

20 ноября

2019 г.

Сообщить новость

07-Nov-2019 10:32

"Южная правда", № 84 (24012)

ЧЕЛОВЕК (статья)

Кто на Городецкого?

Malarov20161

В любом обезлюдевшем, с одной криницей и проселком посредине, в самом захудалом, с одичавшими садами селе поставь  при дороге корчму, и в ней не переведутся немытые, небритые, почти неглиже мужики, кто с натужным сапом, кто с задушевным матом,  протягивающие пивные кружки через забрызганную стойку: Мотря, повтори!    

  По субботам с низкого порожка такого заведения колобком скатывается  тщедушный коротышка, в поддевке летом и зимой,  в стеганых штанах, в чунях из автомобильной камеры. Бросаются в глаза костлявые и тяжелые руки и такие прозрачные глаза, что, кажется, вместо зрачков там пируют светлячки. Хил и слаб человек, из тех, кого в народе называют «хреновенький» 
Городецкий никого не может обидеть, даже напугать, трезвый он сознает это и живет праведно. А выпьет отведенные себе по субботам две кружки бочкового пивка, бредет по длиннющей улице, потом степью к своему хутору о три хаты под болгарским названием Терпаны и вызывающе гудит в глотку и в нос:
- Кто на Городецкого? Навались! Каждой морде - по морде!
 Откуда он взялся на сем свете? И хутор, и сельцо всегда знали Ригорку Городецкого одиноким. С детства ни ласки, ни подзатыльника - и в Довжанке, и в Мариновке мал и стар брезговал сироткой и жалел его. 
Терпаны 1946 года - это квадратный домик на низком цоколе, странно, но под железом, ржавым и заплатанным. Через огород - две землянки с буйной полынью на окаменевшей кровле. В ближней живет Городецкий. Повыше, в трех шагах - степная криница, пониже - Бакшала с жесткими камышами и осокой. Между хутором и речкой - две колеи в траве, по ним каждое утро старик Живора увозил в Мариновку «державе» шесть бидонов - все молоко из крохотной колхозной фермы.
Пять верст до дома Ригорко Городецкий добирается гуляючи и счастливо. Симка в стаде, пернатые в бережку, на выпасе, пчелки летом при деле, зимой запакованы околотом, кобелек Титька на посту. Феня при печке или в домике под жестью у Ольги.
До войны Феня там и жила. Отбилась от цыганского табора, бежавшего из колхоза, нанялась к Ольге и Кондре Климовым в работницы. Говорят, какое-то время полюбовно делила с хозяйкой Кондрю. Но пришла война и забрала мужика у обеих. Ждали обе. Плакали горько, когда пришла не по адресу похоронка; плакали сладко, когда Кондря все же вернулся. Отпраздновали победу широко. Но состарившийся за четыре года и умудренный войной Кондря удалил Феню из семьи. Женщины горько плакали расставаясь: «Прости, если что не так, виной недостатки»… И сладко плакали, когда Феню принял к себе постоялицей Городецкий.
Все лето спала женщина в сенцах землянки между светелкой и коровником. Зима против сорок шестого удалась лютой, Феня мерзла. Ригорко - сердобольный мужик - 
пустил жилянку в светелку, прокинул ей ватное одеяло на подстывшей к ночи лежанке. А на просторную койку к нему под утро она перебралась без спросу. И первую, и вторую ночь Ригорко не знал, что и как учинять дальше. Не будь Феня цыганкой, плохо бы все кончилось. А так приворожила и наставила. 
Теперь у Фени свой сундук в сенцах, в нем плюшевая курточка и хромовые сапоги, и то и другое не надевано. В праздники, когда прибьется редкий гость, женщина достает их вместе с фальшивыми бусами и сережками и повторяет:
- Имеется про черный день. А так носить некуда и некогда.
Наверное, Феня собирается в гробу полежать в монистах и в шубке с сапогами.
Мариновка и Довжанка убогие и запущенные села. Хутор Терпаны процветает. И корень добра у Ригорко с Феней. Утрамбованный ров вокруг «обийстя» площадью в десятину, разумно выращенный сад с грушами и яблонями, землянка длинная, всегда насвежо помазанная, во дворе стожок сена с берегов Бакшалы и копна стеблей кукурузы, украденной из колхозных угодий. Румыны год как ушли, а наши еще не прихватили порядок.
Городецкий сильно изменился. В свежевыстиранной Феней сорочке, в отлежавшихся под матрацем штанах, бритый огрызком косы и стриженный «под макитру», он помолодел, стал повыше ростом, наверное, выпрямился. И заговорил. То не с кем было, кроме коровки Симки, кобелька Титьки, кабанчика Васьки да курочек, из которых имя имели только двое: петух Петко и старая наседка Цоня. 
После короткого и тяжелого ужина, чем отличалось семейство Городецких от всей Довжанки и всей Мариновки в начале глубокого голода сорок шестого-седьмого годов, при свете гильзы от сорокапятки с фитилем из крученой пакли, Городецкого тянуло поговорить.
- Хорошо-то как! Тихо, только в животе шевелится. И как те люди в городе живут? Ничегошеньки не делают. Один бумажки перебирает, другой те бумажки получает… один варит-жарит, другой ест… один возит - другой ездит… Хуже всего партийное начальство. Одно врет и насильничает…
- Феня, слышь? Ты не спишь? А при румынах было вольнее. Я и садик вырастил, и пчелок выстрадал, хозяйством обзавелся. Ни тебе налога, ни спроса. Если и заглянет на хутор какой-то солдатик, то тощий и все норовит украсть. А вор боится даже малого. Вот и вся оккупация.
Феня слушала и была счастлива.
Стояла глупая осень. Город подбросил в Мариновку, а оттуда и по хуторам новенькие зеленые американские «студебеккеры», - грузовики с бортами для перевозки солдат. Но партия приспособила их под вывозку зерна из хозяйств. На трудодень дали по сто граммов невеяной пшенички, а на станцию Каменный мост вывозили из амбара до пылинки. Покорные женщины совками и горстями наполняли мешки. Мешков румыны оставили мало, потому стелили кузов брезентом и валили «збижжя» наголо. Разогревшись, колхозницы забывали грабеж и переговаривались про домашнее, тихо, потом бойко. Даже анекдоты травили. Иная солдатка запевала грустную быль об одиночестве. Ее прерывала товарка по горю: хватит, мол, печалей и наедине, под рядном, без мужика. И шаловливо пела о том, что мужики появятся, родина позаботится. Третья добавляла такие строки:
Скоро будут мужчин по рецепту давать:
по два грамма на каждую даму!..
Выйдет белый старик, еле дышит, смердит,
на тебя он посмотрит пристально,
но увидит, что сбоку красивей сидит,
от тебя он уйдет моментально.
Четвертая завыла:
- Ой, бабоньки, я бы уже и на инвалида позарилась!
Встряла цыганка Феня:
- А меня Бог миловал. Ригорко при хате.
И поведала, какой он, оказывается, не такой, как о нем лепечут. И заботливый, и веселый. А мудрый-то какой!
И своими неуклюжими словами про город да про румын, да с добавлением собственных мыслей о теперешнем блядстве во власти, мол, метлой выметают хлеб, что же жевать будем всю зиму?!
Под холодного Николая Феня исчезла. Ни дома, ни в амбаре. Ригорко отвык от одиночества, ходил по Довжанке, спрашивал. Брехали по-разному, но брехали: и с табором ушла, и в проруби утопла… 
Через день явилась белее белого и загадочная, как сказка. Ригорко рад возвращению, не привычный верховодить - не расспрашивает, где и что.
Еще через день пришла почтальонша и передала самому Городецкому Григорию Кузьмичу вызов в район. Во вторник к двенадцати дня.
От Терпанов до Мариновки затемно шел против ветра, но дело привычное, рукой подать. От Мариновки до Царедаровки ударил встречный снег, но подвернулась попутная телега. Старик в залапанной фуфайке и солдатской ушанке на глаза бесконечно спрашивал, куда дурень в такую погоду. Городецкий молчал: теперь наперед боялся своих слов. От Царедаровки до Доманевки дорога прямая, только вся в сугробах и против ветра. Однако надо - значит, надо. Дошел.
Подполковник Суетнов был лыс. Отрепья волос клубились над ушами и на затылке. Ригорко хотелось сбрить их обломком своей косы, но смолчал - начальство.
Подполковник Суетнов был деловит и краток:
- С румынами бежать собирался?
Городецкий сильно удивился, потому не нашелся, что ответить.
- Откуда у тебя коровка?
- А когда наши бежали, миряне из колхоза растаскивали… и я подсуетился.
- А четыре улия с пчелами?
- Рой прибился в копну, я и собрал.
- Так у тебя четыре!
- А где один, там два, а где два, там четыре. На то лето хотел еще два… 
- А что же, при румынах было лучше?
Правду говорит старшой, что тут перечить. Промолчал.
- А советские горожане - дармоеды?
Голос начальника до того был чистый и свойский, что у Ригорко вырвалось:
- И не говорите!
- И про партийное начальство ты по делу… Тьху, с тобой в четырех стенах заблудишься! Ох, пустить бы тебя, как встарь, сквозь строй. Подогреть бы середягу шомполами.
- За что, начальник? - взмолился коротышка.
- Небось, пожалею. Ты до того квелый, что плюнь на тебя - утонешь. И грыжа у тебя на месте, и дури полна голова.
- Вы все знаете, начальник…
- А что тут сложного? Вы же амебы, дважды два четыре. Селянином править легче, чем парой гнедых.
Что-то еще опасное говорил подполковник, но Ригорко в голову вскочила мысль: а ведь со слов Фени говорит этот лысый. Ни с кем больше не откровенничал Городецкий. Отпустят живым - выставит он Феню из землянки вместе с ее сундуком, шубкой, сапогами и монистами.
Не отпустили. Спасибо начальнику Суетнову, сжалился, в Сибирь не послал. Оставил на два года подметать улицы в Доманевке. Видно, затем и сфаловали маломощного селянина, что некому было в райцентре с мусором возиться. Даже карточку на четыреста граммов трудового хлеба выписал. Добрый человек, даже разрешил один раз в месяц сходить на свой хутор.
Сходил Ригорко к весне. Коровенку Симку присоединили к колхозному гурту без права возвращения врагу народа. Сад на корню прирезали к общему, погибшему в берегах чисто грушевому колхозному, пусть гибнет заодно. Кабанчика Ваську, петуха Петко, наседку Цоню и всех прочих - разокрали 
Только кобелек Титька хорошо устроился. Соседка Ольга выставляла после завтрака-обеда чугунок, кастрюльку, сковородку, миски, - в чем там варила-жарила Кондре, передовика, большевика и знатного орденоносца. Так Титька заодно с климовской Дамкой вылизывал посуду, мыть хозяйке после них не приходилось. Разве что сполоснуть.
Исчезла и Феня. Снова брехали, что пристала к цыганскому табору, что нашла помоложе и пошире в плечах. Только таборы зимой не ходят, а широкого плеча в степи днем с огнем не найдешь.
И решил Ригорко, выпустят ли - не выпустят, навеки остаться в райцентре. Все-таки ночлежку дали, надзиратель тоже, как он, из селян, не бьет, а карточку на четыреста граммов хлеба в ближайшие годы где достанешь?
 - Кто на Городецкого!

Анатолий Маляров