четверг

17 октября

2019 г.

Сообщить новость

14-Aug-2019 12:07

ЧЕЛОВЕК (топ)

Заявлена вакансия поэта...

1

«Сегодня 9 дней, как не стало Владимира Юрьевича, и я сижу и думаю о том, что уход Пучкова и Креминя - катастрофа для николаевской поэзии. Ушли не только глубокие и знаковые для города личности, каких больше не сыщешь. Нет больше поэтов, которые до последнего дня активно писали и издавались, вокруг которых вертелась литературная жизнь Николаева, которые задавали планку и были ориентиром и для авторов, и для читателей.

Если сегодня средневозрастная группа николаевских поэтов еще пытается соответствовать и пишет качественную поэзию, то с молодой порослью ситуация плачевна. Самомнение подменило талант. Вместо вечных сомнений и метаний, присущих творчеству, - железобетонная (даже усталая) уверенность в своей неотразимости и гениальности. И грустно за площадки, дающие слово псевдопоэтам. Кто понесет ответственность за потчевание слушателей графоманией? А она - яд, между прочим…».

Этот поминальный текст от «средневозрастной» николаевской поэтессы взят из фейсбучной ленты автора статьи. Можно было выбрать другой - аналогичный, но именно здесь сублимирована эмоция всех соратников по цеху: «Горе обрушилось на наш город. Мы почти в одно время утратили двух талантливых людей. Для местной поэзии наступила катастрофа…» и
т. д., и т. п.

Живые поэты - «средневозрастная группа» и «молодая поросль» - внезапно осиротели, публично погоревали и стали оглядываться по сторонам. Что они увидели? - Мир не перевернулся, и все движется своим чередом: боевики на Донбассе не соблюдают перемирие, Зеленский на курорте тренирует депутатов, перегруженные фуры добивают наши дороги, а с востока город накрыл холодный циклон. - Никакого апокалипсиса не произошло, чтобы как-то резонировать общее горе.

Комментаторы из николаевского поэтического цеха привыкли вслух позиционировать себя поэтами. Меж тем, для настоящих мастеров называть себя в третьем лице «поэтом» было самым натуральным эксгибиционизмом.

Когда Арсения Тарковского представляли в компании «талантливым поэтом», он поправлял: «пытаюсь мысли рифмовать»; в аналогичной ситуации актер Леонид Филатов - «создаю образы»; Иосиф Бродский - «я не пишу стихов - я в них живу». Для Хэмингуэя «писатель» было бранным словом. Если Николаю Гумилеву говорили, что его жена (Анна Ахматова) «гениальная поэтесса», он вскидывал брови - «все девушки пишут стихи».

Этот ряд можно продолжать долго. Покойный Дмитро Креминь мог еще только в молодости, устав от унижений и непонимания, ударить себя в грудь: «Я справжній український поет!». Владимир Пучков обычно морщился и переводил разговор на другую тему. Они стеснялись не творчества, не своих конечных продуктов, а именно того смыслового наполнения, которое сами вкладывали в понятия «настоящий поэт» и «настоящая поэзия».

НАСТОЯЩИЙ ПОЭТ И НАСТОЯЩАЯ ПОЭЗИЯ

90% всех грамотных людей, хоть раз в жизни пробовали рифмовать слова и строчки. Некоторые в этих упражнениях продвигались очень далеко. В минуты «божественных озарений», по мнению критиков, они становились поэтами «второго эшелона».
Это не только в литературе, но и в музыке, живописи, кинематографе, театре и балете. Классификация всеобщая. Могут быть и сантехники «второго эшелона», и дворники, и агрономы. Однако в поэзии «второй эшелон» - не катит. Или первый, или никакой!
Тут простой пример: мы знаем много замечательных музыкантов-гитаристов, чье исполнение завораживает, но… игра заканчивается, чары спадают, и виртуоз из «второго эшелона» планктоном оседает в нашей памяти среди себе подобных.

Кто избежал забвения у гитаристов? - Ну... тут можно навскидку: 1. Пако де Лусия - изменил потолок возможностей классической гитары. После него поднялась планка общего исполнительского мастерства. 2. То же самое сделал для электрогитары (соло) Джимми Хэндрикс - одновременно зажимал на грифе шесть ладов четырьмя пальцами. 3. Ричи Блэкмор - самая «быстрая» музыка в «Звезде автострады». 4. Эрик Клэптон, Джимми Пэйдж, Кирк Хэммет и Карлос Сантана - все из первой десятки рокеров и все изобретатели.
В поэзии есть свои виртуозные «исполнители» - Иосиф Бродский «выжал из слова» такую же необозримую Вселенную, как Пако де Лусия из гитары. В театральной драме горизонт поднял Том Стоппард, кинематограф тянется за компьютерной графикой Джеймса Кэмерона и т.д.

Спрашивается, зачем читателю знать этот список «изобретателей» в искусстве? И при чем здесь покойные Дмитро Креминь и Владимир Пучков? - Дело в том, что оба поэта не были новаторами, они реализовывали себя в традиционной гармонии содержания и формы.

Это очень трудно двигаться своим путем проторенными тропами. Здесь просится наглядность из живописи. Одни художники выбирают «избитый» реализм, вторые - инсталляцию мусорной кучи. И то, и другое - искусство, которое успешно продается в салонах.
Любимое развлечение тележурналистов ВВС - показывать толпу рафинированных эстетов в Третьяковке у «Черного квадрата» Казимира Малевича. Здесь всегда много людей, которые умничают «о композиции», «энергетике мазка», «особом поглощающем цвете» и т.д. Затем подходит экскурсовод с организованной группой и объясняет, что эта картина совсем не живопись, а супрематический манифест торжества абсолютной формы над поверженным содержанием.

Владимир Пучков и Дмитро Креминь делали тяжелую работу в рамках нормальной силлабической (слоговой) ритмики. Возможно, они экспериментировали с формой в условиях творческой кухни, но все открытые поэтические продукты у них были традиционными.
Неповторимыми для каждого из них были ассоциативные ряды и смысловые конструкции текста - то, что делает поэзию искусством, а не рифмованным набором слов. Вот из последнего сборника Владимира Пучкова «Год бычка».

Одного не хватает толчка,
чтоб отчалить на парусной тяге…
Это год не Быка, а бычка -
беспородной лиманской дворняги.

Где причал об одном фонаре,
он бичует, отвержен от стаи,
пряча тело в мохнатой норе
у ольвийской дорической сваи.

Шевелится течению в лад,
глупый раб постоянства и веры,
сторожит терракотовый клад
с утонувшей когда-то триеры.

Так, от мира укрывшись рукой,
утеплившись вином и ватином,
доходяга хранит за щекой
золотую монетку с дельфином.

Это год не Быка, а бычка -
самокрутки, похмельной заначки,
позабывшего ноты смычка,
потерявшей решенье задачки.

Чтобы слово, назло падежам,
заискрило от встречного слова, -
мы, дружок, разговор по душам
забычкуем до лучшего клева.

Иерархия ассоциативного ряда здесь сублимирует смысловое наполнение текста. Кажется, вот «оно», именно то «оно» - лучше не скажешь. Это и есть эстетическое восприятие поэзии читателем.

Такой труд изматывает поэта. В работу включается все одновременно - детский опыт и взрослый цинизм, понятия о добре и зле, верности и предательстве, любви и ненависти. Смысловые пропорции готовящегося «поэтического коктейля» постоянно меняются уже независимо от самого поэта, когда, по словам Ивана Ильина (философ), «перо оказывается в руках божественной длани и спасает людей благодатью».

СПАСАТЬ ЛЮДЕЙ БЛАГОДАТЬЮ

Смерть Дмитра Креминя и Владимира Пучкова - невосполнимая утрата городской общины. Не потому, что они были известными литераторами «при медалях» и лауреатских премиях, а в силу цельности поэтической натуры. Сделаю акцент - именно на ПОЭТИЧЕСКОЙ НАТУРЕ, а не внутренней личностной организации покойных стихотворцев.

В бытовой повседневности эти два человека были сложными людьми, как говорят в Николаеве, со своими «прибамбасами» и «тараканами в голове». Однако сверхзадача творчества определяла их поступки.

Дело в том, что и Креминь, и Пучков волею судьбы попали в журналистику, что дало им возможность не только обращаться напрямую с читателями - помещать стихи на полосах газет, - но и опосредованно влиять на аудиторию.
Сколько николаевцев читают поэзию, хотя бы раз в год? - Правильно! - Ничтожно мало. Поэтические сборники - не ходовой товар в книжных магазинах и букинистических лавках. Зато газету читают все… или почти все. Поэты-редакторы оказывали мощное опосредованное влияние на горожан, которое никем до сих пор не осознанно.

Лет семь назад, еще до войны, к автору этих строк пришли в гости два молодых ресторатора и рассказали свою печальную историю.
Оказывается, у николаевских ментов появилась «очередная забава». Они находили малолетнюю наркоманку с «лицом тридцатилетней барышни», давали ей денег и отправляли в бар за рюмкой водки. Когда ей благополучно наливали, перед стойкой возникали два опера и требовали у девочки паспорт. Затем протокол с астрономическим штрафом «на первый раз» и… приватное предложение хозяину заведения решить проблему на меньшую сумму полюбовно.

Звоню Пучкову, объясняю ситуацию и говорю, что люди готовы подтвердить свои слова письменно.

- Вот скажи мне, Сережа, - раздраженный голос в трубке, - ты не устал от всей этой гадости?

- Устал, но надо что-то делать…

- Ты, вообще, читаешь новости?

- Читаю...

- Везде убивают, насилуют и грабят. У меня в номере ни строчки позитива, а ты мне еще этих ментов суешь. Бери своих клиентов и веди в любое интернет-издание, там тебе спасибо скажут...

Поэт-редактор отказал мне не из-за того, что не хотел ссориться с УВД, просто еще одна капля негатива разрушала общее равновесие городского соматического пространства, что не сопрягалось с его поэтической натурой. Бывали ситуации с точностью до наоборот, когда Пучков «при слове «культура» хватался за парабеллум».
Такое волевое насаждение своей гармонии капля за каплей, незаметно меняло мировоззрение горожан, заставляло жить в условиях нравственного восприятия среды двумя поэтами. Они, возможно, даже не подозревая, управляли рефлексией своих читателей.

Тысячи газетных материалов от Пучкова и Креминя, сотни их презентаций, встреч с читателями, лекции студентам, фестивали и творческие конкурсы усиливали этическое «давление» на николаевцев. Менялось понимание «добра», «справедливости» и «красоты».
Сегодня еще не написана монография по истории муниципальной экономики за последние 30 лет, однако без всяких историков видны наши руины. Обанкрочены все предприятия местной промышленности, а градообразующие верфи погибли и не подлежат реанимации в прежнем виде.

Николаев утратил все рабочие места и на месте оживленного полуострова должна по определению быть пустыня, как в американском Детройте. Тем не менее, бывшая столица корабельного края до сих пор жива и сохранила почти полумиллионную численность населения.

Да, - город стал «кладбищем супермаркетов», да, - здесь каждый «второй» торгует на базаре каждому «первому» китайские тряпки, но... люди здесь живут и пока не собираются покидать насиженное место. Почему?
Есть целый ряд причин такой «фатальной живучести» городской общины. Одна из них - тяжелая работа николаевских поэтов. Именно их творчество до сих пор обеспечивает внутреннюю прочность сегодняшних горожан и веру в надежное завтра.

Владимир Пучков и Дмитро Креминь никогда открыто не конфликтовали с местными политиками - губернаторами, мэрами и депутатами, но… всегда и твердо отстаивали свое нравственное пространство.

Двое поэтов опережали время. Незадолго до того, как политики стали вбивать клинья и создавать тектонические разломы в едином мире украинской нации, они собрались и издали поэтический сборник «Два берега». Украиноязычный Креминь перевел стихотворения Пучкова на рiдну мову, а последний сделал поэтический перевод своего товарища на русский язык. Затем друзья «напрягли» квалифицированных литераторов и в одном переплете поместили английский вариант совместного сборника.

Это был поступок на опережение. Здесь дело даже не в поэтическом продукте, а в гражданском вызове. Еще не было никаких политических игр с Томосом, новой украинской орфографии и Института национальной памяти, но... опасность культурологического экстремизма уже витала в воздухе.

Конечно, слабый голос двух провинциальных поэтов не смог воспрепятствовать общему мейстриму политики на раскол. Аннексия Крыма и война на востоке тяжело переживались стихотворцами. Их гармоничный мир рушился, и они ушли вместе с ним.

* * *
Естественная убыль поэтов в городе образовала творческую и нравственную лакуну в общинном сознании. Кто займет вакантные места? - Неизвестно. - Скорее всего, никто. В качественном плане потеря для нас невосполнима. Леонид Пастернак очень точно определил эту «невосполнимость»:

«Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста».

Сергей ГАВРИЛОВ