четверг

17 октября

2019 г.

Сообщить новость

06-Aug-2019 13:03

КУЛЬТУРА (топ)

Гендерное право

%d0%ba%d0%b0%d0%b1%d0%bb%d1%83%d0%ba0

Давно отставленный майор Станислав Самбух почувствовал муть в глазах и тяжесть в плечах. Тонометр выдавал прыгающие цифры: давление шалило. Посвящать в свое физическое состояние он не хотел даже супругу: эта упрямая дама давно когда-то практиковала как врач и, естественно, погонит в поликлинику. Сидел старик в углу дивана и перебирал свои неисчислимые вины перед собственным организмом. Дружба с Бахусом и кальяном, бабы… Впрочем, бабы - это чувство победы, адреналин и продолжение жизни. Вместо перекуров и застолий лучше бы бегал по утрам. Опять же, жалел бы по утраченным на спорт часам, отнятым у быта, как это делал перед кончиной великий хирург и бегун Николай Амосов.

В затылок стукнуло, в глазах появились мурашки.

- Эстер! - позвал майор супругу, стараясь придать голосу малозначащий тон.

Вошла она, пышная и моложавая, в домашнем халатике, явно не из секонд-хенда, с прической от лучшего мастера в городе.

- Да, милый, - и говорила, как бы делая одолжение.

- Ничего особенного… Подумал, не попробовать ли мне твои пигулки?

Ее улыбка на подкрашенном с утра лице смотрелась свысока, а голос походил на упрек нянечки:

- Десять лет я занимаюсь гомеопатией, десять лет ты смотришь мимо моей лаборатории в кухоньке и - вдруг.

- Я же попросил?.. - видимо, старика поджимало изнутри, он уже настаивал.

- Не чуди! - резко возразила супруга и повернулась, чтобы выйти. Но задержалась и добавила через плечо: - Ты что, слепой?

Слепым Самбух не был, и когда Эстер ушла, в его раскачавшемся мозгу ясно, как на экране телевизора, возникли картинки, одна другой выразительней. Сто лет назад, в дни лихорадочной замены купоно-карбованца на гривню, майора уволили с малой пенсией.

Он пришел домой выпивший и первое, что услышал от супруги, было: «Я ушла из больницы». Нужно было удивиться или упрекнуть, но сам-то он был в положении куда хуже.

Десять, даже больше лет картинка стояла одна и та же: молодые еще старики ждали его пенсии, ждали прибавления к ней, обнашивались и теряли вес. Потом появилась свояченица в столице, про которую давно забыли. Имя простенькое: Марья Ивановна, но дело она завертела широко. Из провинции за свой счет пригласила родственниц и товарок по давно законченному медицинскому училищу. Многие приехали, преимущественно те, у кого «финансы пели романсы».

Им было предложено на местах служить агентами по пропаганде всеобъемлющего лечения гомеопатией. То есть, обратить людей в свою веру и реализовать им пигулки, которые Марья Ивановна будет регулярно и в нужном количестве доставлять из Киева.

Эстер Авраамовна проснулась от затянувшейся зимней спячки, вытащила обсосанную лапу изо рта и заговорила со всеми своими давними знакомыми. Демонстрировала свое здоровье, рассказывала о неуемных запросах своего благоверного, уверяла, что только столичные пигулки виной такому омоложению. Вербовка шла с превышением. Понятно, не всем пациенткам удавалось к концу месяца собрать достаточно денег, первый набор частично уменьшился. Но сарафанное радио в провинции еще живо - ряды простушек пополнялись. В доме Стаса и Эстер оставался достаточный процент от сбора.

Поначалу Марья Ивановна приглашала своих агентов к себе, собирала дань, наставляла, даже показывала, как делается «лечебный» материал. Три года спустя она только присылала пигулки в пакетиках, затем в мешочках и велела расфасовывать на местах. А на шестом году умолкла. Два месяца ей посылали доходы. Оказалось, гомеопатия не помощник - старушка умерла; деньги пользовал ее престарелый Иохим. А «материал» по всей периферии кончился. Бизнесу конец.

Привыкшая к обороту Эстер мгновенно нашла решение. Купила новый компьютер, у студентки-блогерши научилась варьировать изображением, то есть выставлять картинку с органами человеческого тела и всякими окрасами и россыпями точек. Определила, какая диаграмма и какие россыпи означают те и другие слабости организма. Приглашала своих клиенток на «компьютерную диагностику», плела наукообразные речи и от всего и вся выдавала пигулки. Теперь она изготавливала их сама. Старалась в своей «лаборатории» на кухне работать ночью. Однако отставной майор в щелку проследил способ производства. На столешницу укладывалась одна кухонная доска, та, что в форме плоского яблока. На нее сыпалась сахарная пудра, взбрызгивалась она чем-то ароматным и слегка голубым. Потом другой доской, той, что в форме плоской груши, растиралась эта смесь. Пудра превращалась в котяшки. По тридцать штук таких крошек высыпалось в собственноручно склеенные пакетики и… заслон от всех болезней гарантирован. Только старые дурочки должны принимать строго трижды на дню: забрасывать под язык по одной из четырех пакетиков и ждать, пока они рассосутся.

Доход вырос, так как львиную долю не приходилось отсылать в столицу, загадочный материал оказался под рукой. Уже через два года у семьи Самбух на Кинбурнской косе вырос домик в окружении маслин и в ста метрах от моря. На плечах супруги менялись молодящие ее наряды, а хозяину не заказывалось выпить и закусить по его выбору.

Такая жизнь входила в привычку. Правда, в последние месяцы у людей стало туго с копейкой. Постоянные клиенты задерживались с визитами. Дошло до того, что Эстер Авраамовна невинно звонила наиболее покладистым, справлялась о здоровье и формулировала причины, по которым болящим пора провериться, то есть посидеть с налокотником у компьютера, увидеть темные полоски на экране, россыпи точек повыше паха и… взять очередную порцию пигулок, оставив рядом с диагностическим прибором две сотни деревяшек.

Супруга своего в детали коммерции она не вводила, думала, пусть человек живет отдельно от дела.

Но на тебе - старик дрогнул, прихворнул. За плечом почувствовал глубокое дыхание смерти. И вспомнилась совершенно пустая жизнь. Подъем - отбой, команды одними и теми же словами, подготовка к нападению, не уяснишь, с той или с нашей стороны… С детства хотел выращивать яблоки, как пожилая пара в Люксембурге - рецидив ночных программ телевидения. Два десятка присмотренных, разлогих и дебелых деревьев, картонные ящики, фургон с длиннющим кузовом. Остальное - четыре руки крестьян. И домик смотрится чистыми окнами, и подвальчик для хранения плодов похож на сокровищницу Али-бабы, и шестьдесят пять лет деда и бабки смотрятся, как пятьдесят пять… Так нет! Военкомат мобилизовал недоучку, направил в сержантское, потом в офицерское училище. Там исподволь вышибли даже начальные знания и стремления - один только армейский устав зацепился за последнюю извилину в мозгу… При последнем режиме вытурили на пенсию как неперспективного, дали гривень столько, чтобы не умер с голоду, а бабка пусть сама о себе печется. А тут еще армейская тяга к шкалику. И вскоре повернуло так, что последние десять лет кормил не он супругу, но она его. Вот это-то и возмутило при первом же тяжелом дыхании из-за плеча.

Где-то слышал, по радио или телевидению, за рюмкой или за домино, что перед кончиной люди высказывают самое главное. И потянуло собрать главные слова и… Но где они? В строках устава армейской службы? В матерных руладах по всякому пустяку? И перед кем выскажешься? Ни друзей, ни детей! Одна старуха…

- Слушай, Эстер, тебе не совестно дурачить людей сахарной пудрой? Грешно, о Боге пора подумать!

Ответ был трезвый:

- Пока тебя жареный петух не клюнул в задницу, ты помалкивал?

- О, да! Лечишь-калечишь чужого, а когда свой вознуждался, так ты со своими снадобьями в кусты? Я вышвырну твой компьютер, я разобью твои фанерные яблоки и груши! Я разобью твой телефон, чтобы не звонила, не морочила людей!..

Скандал разразился громкий и решающий. Дрожали стекла, двигалась мебель.

…На другом конце города тяжесть за плечами почувствовал отставной автомеханик Никита Свояк. Он глухо сидел в крохотной спаленке и листал неудачи всей своей жизни. Под рукой были женщины. Первую просил подождать с регистрацией брака, пока он закончит учебу, чтобы обеспечить семью. Не стала ждать. Вторая заявила, что в общем-то она его не любит. В горячке он уверял: поживем - слюбимся. Кончилось нескорым разводом. Третья была его по промыслу Божию: в объятиях благодарила Всевышнего, даже всхлипывала. Он испугался, куда все такое повернет дальше при его физической немощи? Расстались.

Наконец встретил хрупкую, с множеством оговорок женщину, Таню Вечерову. При заурядной нашей бедности она ухитрялась так подобрать и подогнать к себе одежду, макияж и редкие реплики в беседах, что казалась «мадам не отсюда». За столом не ела чужих приготовлений, от мужских бесед отворачивалась, даже уходила. Дальше - больше: устраивая плащ на вешалке, отодвигала его от соседских одежд, садясь на чужой стул, накрывала его. Да что там! - укладываясь в постель, накрывала подушку свежей салфеткой. Смешно!

Относилась к Никите трогательно. Подавая на стол, предупреждала, что приборы только что из сушилки, а в составе жаркого только свежие продукты.

Осуждала соседей, которые курили из окон второго этажа и не считались с тем, что дым валит в окна третьего. Не признавала в квартире ни кошек, ни собак. Убирала и стирала почти каждый день. Все это долго казалось прелестным. Однако вскоре Свояк заметил, что большая половина ее заработка уходит на лечебную физкультуру, на массажи и примочки, на облатки с предупреждающими и оздоровительными таблетками и микстурами. Не хватало, черпала из его бумажника. А любовь сразу же после регистрации она стала рассматривать как нечто высокое, идеальное и нежное. А вульгарная близость вызывала в женщине столь явное отвращение - бледнела, покрывалась потом, отодвигалась, что мужчину бил паралич. Два - три мелких скандала не помогли.

Оказалось, что ее первый брак был ранним, а муж - восемнадцатилетним с душой подростка, и она привыкла не реагировать на его замечания. А сама научилась держать повода и зажимать шенкелями, как жокей. Второго мужа, заметно старше ее, Татьяна по инерции воспитывала, как подростка.

Сегодня, дряхлея, старый Никита Свояк вдруг стал систематизировать все притеснения от супруги от первого до нынешнего вечера.

И вцепился в пигулки, которые Татьяна перекатывала под языком перед каждым принятием пищи.

- Опять глупостями занимаешься?

- Здравствуй, давно не общались!

- Ты мне напоминаешь беднягу с телепрограммы, который с глубоким убеждением попивал собственную мочу. Уриния!

- Ради Бога, не порть мне настроение.

- Твое настроение обходится мне в двести тугриков каждый месяц.

- Хорошо тебе - здоров до старости, а я нуждаюсь в постоянной поддержке. Гомеопатия - самая невинная и недорогая из возможных…

- Но гомеопаты - шарлатаны!

- Такой вывод сделал человек, который никогда не лечился.

- Может, потому и здоров, что не лечился у прохиндеев. А вывод делаю не только я. Тебе ничего не говорит авторитет доктора Комаровского?

- Говорит.

- Так Комаровский со всех экранов смеется над такими, как ты! Говорит, что все витамины и прочие элементы содержатся в еде…

- Перестань, надоело!

Как заведено, старый Свояк уставал после пятой-десятой реплики и переставал. Но тут подвалило, не унимался:

Ты помнишь разбогатевшую на гомеопатии киевлянку Земную?

- Разумная женщина.

- Какая разумная? Она же сочиняла стихи! И читала по радио, чтобы вас охмурить. А стишки сочиняют подростки.

- Я не хочу тебя слушать.

- А я вышвырну твои пигулки с балкона, а на новые не дам ни копейки!

С тем Никита Свояк нырнул в дверь спаленки и крепко хлопнул створкой. Это должно означать категорический ультиматум.

* * *

Минуло не более недели. Старый Станислав Самбук с остатками пива в стакане горячо следил за перипетиями футбольного матча не экране телевизора. За приотворенной дверью в прихожую добрая Эстер Авраамовна вызывала по телефону своих пациенток. Текст был один и тот же:

- Здравствуйте! Как вы на сегодняшний день? Тут у меня с пятнадцати часов образовалось окошко. Можете заглянуть, ну и прихватите…

Менялись номера телефонов, имена отчества покорных женщин, «окошка» которые образовались. Добрый Станислав принимал все такое как посторонние шумы при футбольном репортаже, и только.

…На другом конце города старый Никита Свояк споласкивал посуду на кухне.

В прихожей супруга, уже продев одну руку в рукав курточки, услышала «Турецкий марш» Моцарта. Достала телефончик, прижала к уху:

- А-а, Эстер Авраамовна? А я аккурат собралась к вам. Кочились пигулки. Еду, еду.

Сунула телефон в карман и сквозь открытую дверь на кухню напомнила:

- Никита, сбегаешь к бювету, попутно возьмешь полбатона… Кажется, все. Я буду в полдень.

- Ладно, ладно…

Когда у мужчин минуют хандра и депрессия, женщинам живется как-то проще - они вступаютв свое - гендерное право.

Анатолий МАЛЯРОВ