понедельник

16 сентября

2019 г.

Сообщить новость

28-May-2019 14:00

"Южная правда", № 40 (23968)

КУЛЬТУРА (статья)

Сверстник Фить

Malarov20161

Далекий тысяча восемьсот девяносто третий год.
С порога барской избы управляющий, высокий, костистый, белокурый - сохатый немец, как прозывали на овечьих хуторах молодого Вато Корна, крикнул в сторону конюшни:
- Фить! Иди, душка, закурим!
Из-за камышовых створок появилась мохнатая голова с толстой и длинной соломиной на темени, затем мешковатый торс на коротких ногах, в толстой свитке среди лета и безмерные ступни в лаптях на босу ногу. Гнусавый басок сопровождал это неуклюжее явление:
- Ну и куды я пойду?
Подавая работнику уже прикуренную сигарку, Вато Корн чисто по-русски говорил:
- Возьмешь клюку и поедешь со мной к ближним отарам. Поди понравится…
- И платить станете, как Осташкам и Живоре?
- А ты покури и послушай. - Вато заговорил с однолетком, как с малышом: - У пана было двое слуг, Демьян и Иван. Демьяну пан платил червонец, а Ивану рубль. «А что ты мне, пане, платишь не как Демьяну?», - спросил как-то Иван. Пан указал на окоем и говорит: «Видишь, обоз проезжает мимо хутора? Сбегай, узнай, что то за люди». Иван опрометью бросился навстречу чужим фурам. Вернулся скоро и так же скоро сказал: «Чумаки, пане!». Умолк и ждал пятака на ладонь. Пан повернулся к Демьяну: «Сыне, а сходи-ка, для меня узнай, что то за люди». Демьян вернулся не скоро и доложил: «Чумаки, пане, с Полтавщины. Едут впервой. Семь телег. На Перекопе соль по гривне мерка, а по всей Полтавщине - рубль. За последним возом привязан жеребчик, присмотренный, можно купить за два червонца. У атамана на возе хворый, можно зелье снести»… «Хватит, Демьян, - сказал хозяин. - А ты, Иван, разумеешь?»
- Не-а, - ответил за Ивана Фить.
- Вот я и хочу, брате Фить, чтобы ты уразумел. А то валяешься на сеновале, жуешь репу, пухнешь не то от сна, не то от голода. Совсем старцем заделался. А тебе те же двадцать три года, как и мне.
При отаре в три сотни маток с ярочками ходили Осташки, отец и сын, старшим служил матерый чабан Живора.
Молодой управляющий приподнял картуз:
- С воскресеньем, молодцы? Что хорошего, что плохого?
- И вам поклон, пане! Хорошим Бог не обносит, а с плохим справляемся сами, - прогудел в усы всем и вечно довольный старик.
- Выпасы по дням меняете?
- Как же, не вытаптываем матушку-землицу.
- Смотри, брат Фить, эти чабаны в теплую пору в степи днюют и ночуют. Шатер хорош от дождя, малая кошара для окота овец. Каждый от меня имеет по червонцу, у каждого по десять своих маток в отаре. Окот им считаю только по двойне. Даже когда уродилось одно. Понимаешь это?
- Та так…
- Останешься. Тебя приютят, кормить будут, как своего. И ты им свой станешь. Приживешься, получишь малую отару овец и червонец.
Третьим днем была суббота. Вато Корн оседлал свою бигунку, коснулся вожжой гнедого Лигмана и прикатил к отаре. Усатый Живора прятал глаза.
- Ты чем нагрешил? - насупился управляющий.
- Врать вам не смею. Фить исчез.
Вато Корн тоже опустил глаза долу:
- Лодырь далеко не забежит, не знает далеких концов.
Того же дня Лигману пришлось одолеть два холма и долину, взбить мыло на холке и добежать до Завадовки.
На живом околотке, под лавкой рыжего Зямы, прикорнул в ароматах перегара Фить.
- Ты что же пост оставил? - дружелюбно, как у младенца, спросил управляющий.
- Та так… Ходил, ходил вокруг отары и ушел.
- Закурим по обеде?
- Не обедал я.
- Зайдем к Зяме, покормит.
Ел мужик упорно, рукавом утирался и снова ел.
- Садись в бегунку, домой поедем.
- А шо я там?..
- Попробуем еще раз.
Всю дорогу Вато весело повторял, что начислит работнику десять овец уже сегодня, половина из них уже на сносях. Женит его на знакомой молодке из немецкой колонии Нейково, одинокая, с хатой и двором. Вырастит семья. Вслух вспомнил свое: из Силезии прибился в город Вену, зооветеринаром стал, нанялся на Вознесенщину, к богачу Гуцу в управляющие. Теперь хозяин носа не кажет из Берлина, а молодой Вато вот хозяин как бы. Женился, уже второе дитя ждет. Работать надо, и у тебя, раб Божий, рубашка под поясок, и свитка расшитая появится.
Целую неделю Вато Корн заботился о других дальних отарах. Потом в Вознесенске, у свояка, насоветовал няньку - трудно молоденькой Кате с двумя. Не скоро вспомнил о сверстнике Фите. А приехал, снова потупил глаза, осел на дрожки и долго обдумывал слова старого Живоры:
- Ушел Фить. И ярочку унес. Говорит, из своих - пан позволил.
Собрался Вато с духом и покатил в Охманов хутор, пятнадцать верст на усталом Лигмане. Нашел хату под вербой у теплого пруда. Посидел над водой, поглядел, как вскидывается плотва, увиливая от щуки, подумал. Перешел через плотину, поднялся к ухоженному огороду за низеньким саманным тыном. В огороде упорядоченные грядки, купа вишняка, яблони в рядок, четыре, два абрикосовых дерева, раскидистых и щедрых. Навстречу вальяжно вышел рудой и мохнатый пес. Молчаливый, сонный, чем-то похож на Фитя. Тут жили отец и мать Фитя.
- А Терешки при гурте! - крикнула за спиной квелая старуха крепким голосом степнячки.
- А дома никого? Сыновей?
- Не видывала.
Назавтра Вато Корн объехал вторую и третью отары, пожевал брынзу с чабанами и подался снова в Завадовку. И не ошибся: Фить сидел на завалинке у Зямы хорошенько выпивши.
- Покурим, брат?
- И куды я?..
- На усадьбу. Отдохнешь и к делу. Смотреть овечек, панских и своих.
По дороге, сидя в дрожках за спиной управляющего, Фить дремал, даже голову положил на поясницу Вато.
- Как это ты пошел ни в отца и не в мать, брат?
- А шо… они все стоят раком в огороде… а шо они ходят за стадом да ходят за стадом.
- Жить то надо. Ты молод. Фить, мы с тобой одного года и даже месяца рождения! Оба мы чабаны. Вот вы ходите за стадом, а я хожу за вами…
Вато Корн, стараясь быть доступным хуторянину, простецки рассуждал, вспоминал Бога и его заветы, перечислял радости труда и благополучия, а Фить снова опустил свою мохнатую, рудую, похожую на шерсть пса из Охманова хутора голову на поясницу управляющего - спал покрепче.
Два дня ушло на уговоры старого Скибенка, чтобы выделил повитку под ночлег Фитю, потом оплатил ведьму Кужельную, чтобы пошептала над бездельником и пьяницей, наконец пристроил его в курень сторожить малую бахчу.
Наведался управляющий на бахчу к святцам, привез малую трапезу и много добрых слов в поддержку души.
Увы! Бахча серела под вечерним солнышком одна, в курене валялся ошметок бараньей шкуры и торчал нож в початом арбузе.
- Ау, Фить! Иди закурим! - безнадежно крикнул управляющий, выйдя из куреня и оглядевшись.
Ушел работник. Присел Вато Корн на край дрожек, вспомнил, что у него, под станцией Рауховкой, при малом стаде еще двое поклонников бахуса. Про тех он забыл в заботах о Фите. А надо бы туда, две недели не был. А еще денежки отправлять пора хозяину в Берлин. А еще меньшенький, Зёзя, едва уродился и раскашлялся. А еще закупщики утром явятся с претензиями да торгом на уступки. А на вечер спор за выпасы с неугомонным соседом Францем Прулем…
Несколько ближе, но так же далекие тысяча девятьсот семнадцатый-восемнадцатый годы.
Минуло с лишком двадцать четыре года. До усадьбы доползали слухи, да все негодные. В столице империи переворот, царя скинули, не скоро дошел второй, пожутче первого: чернь пришла к власти. Щупальцы распустила по губерниям. В Украине обнаружились серые банды.
На ушко передавали, что в Николаеве пожгли усадьбу знаменитого адмирала и никого не привлекли. Те, кому следует привлекать, попрятались - вольница.
В Вознесенске создан реввоенсовет. Что это, не знал даже грамотный Вато Корн. В Березовке власть переходит из рук в руки.
Старшие сыновья Вато и Катерины расслоились, кто во что горазд. Первенец, Ваня, ушел в большевики, Зёзя помнил немецкий язык - сбежал к своим, в Силезию, а Коля, который с детства размахивал ножами, сек траву и стебли и лихо скакал верхом, - пошел за бандой Маруси.
Все такое было далеко - можно было терпеть. Но вот прискакал сосед и соперник Франц Пруль и прямо с седла, со слезой выкрикнул:
- На Охмановом спустили пруд!
- Кто? - ахнул побелевший Вато Корн.
- Мужики в рябчиках. Под матросов косят!..
- К чему же пруд?..
- Перепились, карасей захотели, а удить лень и нечем. Вот они и взорвали плотину. В иле насобирали себе закуску!..
- Боже мой, Боже мой!..
Глупой ночью неизвестные побили Живору и обеих Осташков, отбили косяк баранов и угнали восвояси.
Через день конная банда явилась в усадьбу.
- А кто здесь хозяин?
- Вместо хозяина я, - робко сказал Вато Корн.
Заржали конные, как их подседельные лошади:
- Теперь хозяева - мы, незаможники! А подать нам выпить и закусить.
Обобрали все запасы. Ели на месте, последними словами поносили буржуинов и белогвардейцев, которых и в округе не водилось. Запасы всей усадьбы увезли с собой.
Ночью пришли трое.
- Мы арестовать буржуя, - сказал молодцеватый усач при сабле.
- Которого это? - сразу всплакнула Катя.
- А вон того, немца.
- За что бы это?
- Власть ваша кончилась. Мы новый мир построим!
Катя ринулась на непрошеных гостей с кулаками. Благо сбежался весь хутор, подняли крик:
- Пан Вато золотой человек! Мы за него!
Троица укатила, с чем прикатила.
Было еще покушение на увод управляющего, но селяне отстояли.
Но в один недобрый вечер подкатили две тачанки и прискакала дюжина всадников, одетых кто во что горазд: кожанки, рябчики, мундиры. С бричек спрыгнули обросшие куцыми бородками мужики- наймиты в рванье.
- А где тут главный буржуй?
Под дулами винтовок селяне расступились. Вышел Вато Корн.
- Старший здесь я. Только я не буржуй.
- За нами, на допрос. А свидетелей нам не надо! - зычно скомандовал атаман, когда малая толпа ринулась следом.
Увели управляющего в глубину сада, с глаз подальше.
- Мы занимаем эту землю. С отарами и чабанами. Красной армии нужен провиант.
- Это можно уладить как-то по-человечески, - начал было Вато Корн.
- Ладили уже. Тысячу лет ладили! - завизжал атаман. - Есть решение!
За спиной тем временем учинился малый скандал: позволим - не позволим! Шум нарастал. Голос управляющего слабел и глох.
- Та шо там!.. - прохрипел из толпы хмельной, настоянный на одичалой радости и странно знакомый голос; страхом налетел с затылка: - Кончать!
За спиной тупо ударил выстрел. Что почувствовал Вато Корн в конце своей жизни, никто не скажет. А вот то, что он оглянулся и последним, кого увидел, был Фить из Охманова хутора, и то, что он сказал… передала чуть добежавшая в полуобмороке Катя:
- Фить, а ведь мы с тобой одного года… и даже одного меся…

.